Есть в России удивительная особенность: проблемы, о которых громко говорят на самом верху, годами остаются нерешёнными там, где их нужно решать руками. Вот и сейчас — на заседании комиссии Совбеза по миграционной политике прозвучали цифры, от которых становится не по себе. Мэр Москвы Сергей Собянин сообщил: обязательный сбор генетических данных у мигрантов позволил установить местонахождение примерно 10 тысяч человек, находившихся в розыске.
Десять тысяч. Не где-то в сводках Интерпола, а прямо здесь, среди нас. Люди, которых искали за преступления, спокойно жили в стране, пока их не вычислили через базу ДНК. И это — только те, кого нашли. Подробности в материале портала 1rre.ru.
Казалось бы, вот оно, доказательство эффективности. Вот аргумент, который должен заставить чиновников действовать немедленно. Зампред Совбеза Дмитрий Медведев прямо призвал ускорить внедрение биометрической проверки иностранцев при въезде через все пункты пропуска. Логика железная: если система работает, её нужно распространить на всю страну. Вчера. А не «к 2030 году».
2030 год как отговорка
И вот здесь начинается самое интересное. Вице-премьер Татьяна Голикова сообщила: полностью оборудовать пункты пропуска соответствующими системами планируется до 2030 года.
До две тысячи тридцатого. Года.
Давайте осознаем масштаб этого срока. Сегодня 2026-й. До полного оснащения КПП — ещё четыре года. Четыре года, в течение которых через наземные границы России будут въезжать люди, которых никто не проверяет по биометрии. Четыре года, в течение которых те, кто находится в розыске, смогут спокойно пересекать границу и растворяться в городах.
Именно на этот срок обратил внимание доктор политических наук, начальник отдела миграционной политики Института Царьград Михаил Бурда. Его оценка прозвучала в программе «Мы в курсе» и была на удивление жёсткой:
«Честно говоря, смущает растягивание этого процесса до 2030 года, это, в общем-то, попахивает каким-то саботажем этого процесса».
Саботаж. Слово тяжёлое, почти обвинительное. Но давайте разберёмся, есть ли для него основания.
Аэропорты закрыли — мигранты пошли по земле
Бурда приводит факт, который разрушает любые отговорки о «технической сложности» и «необходимом времени». Как только геномную регистрацию и сбор биометрических данных ввели в московских аэропортах и вообще в аэропортах России, случилось предсказуемое: поток иностранцев, въезжающих через наземные пункты пропуска, которые такими системами не оборудованы, существенно вырос.
Это не совпадение. Это прямая причинно-следственная связь. Мигранты — не наивные люди, которые не разбираются в правилах. Они прекрасно понимают, где их проверят, а где нет. И выбирают маршруты, где контроля меньше. Это и есть та самая лазейка, о которой говорят эксперты.
И вот ключевой вопрос: почему её не затыкают?
Один КПП из десятков
Ситуация становится почти абсурдной, когда начинаешь считать. По словам Михаила Бурды, практика биометрического контроля сейчас осуществляется только на одном наземном пункте пропуска — Маштаково на границе России и Казахстана в Оренбургской области.
Один. Из десятков. На всю огромную сухопутную границу России.
Представьте себе дом с сотней дверей. Одну из них оснастили замком. Остальные девяносто девять оставили открытыми. А потом хозяева удивляются, почему в дом постоянно заходят незваные гости.
И это при том, что Собянин прямо говорит: практика биометрического контроля доказала свою эффективность. Десять тысяч разыскиваемых — это не абстракция, это результат. Медведев призывает ускорить распространение. А в ответ — «до 2030 года».
Бурда формулирует позицию предельно чётко:
«По моему глубокому убеждению, такими специальными устройствами должны быть оборудованы все точки въезда в Россию. Иностранец, не сдав соответствующие данные, не должен иметь возможности попасть в нашу страну».
Кто выигрывает от промедления
Здесь самое время задать неудобный вопрос. Если система работает, если она ловит преступников, если её эффективность признана на самом высоком уровне — кому выгодно, чтобы она внедрялась так медленно?
Ответов может быть несколько, и все они неприятные.
Первый: банальная бюрократическая инерция. Система не хочет напрягаться, ведомства перекладывают ответственность друг на друга, деньги растворяются в согласованиях. Это не саботаж в юридическом смысле, но результат тот же.
Второй: коррупционная составляющая. Контроль на границе — это всегда точка, где возникает соблазн. Там, где нет биометрии, всегда найдётся тот, кто за определённую сумму закроет глаза. Оборудовать все КПП — значит уничтожить эти серые схемы.
Третий, самый тревожный: чьи-то интересы в том, чтобы поток дешёвой рабочей силы — а вместе с ней и криминала — не сокращался. Мигранты без биометрии — это удобно для тех, кто их нанимает, кто их использует, кто делает на них деньги.
Мы не можем утверждать наверняка, какой из этих мотивов работает. Но когда эксперт с докторской степенью говорит слово «саботаж» в прямом эфире, это значит, что вопрос перезрел. Общество перестало верить в благие намерения чиновников.
Пока не поздно
Неинфекционная пандемия диабета, о которой говорили врачи, — это болезнь, которую можно остановить. С миграционной безопасностью всё сложнее. Здесь речь не о личном выборе, а о государственной границе. И если граница превращается в решето, то никакие внутренние меры не помогут.
10 тысяч разыскиваемых, найденных через ДНК, — это не повод для гордости. Это повод для стыда. Потому что все эти люди уже находились в стране. Потому что их должны были остановить на границе. Потому что система, которая могла это сделать, работает только в одном месте из сотни.
И пока чиновники называют сроки до 2030 года, лазейка остаётся открытой. Мигранты нашли её, и они ею пользуются. А те, кто должен её закрыть, почему-то не спешат.
Попахивает саботажем. И, к сожалению, не только попахивает.
